По следам 3-х мушкетеров. Часть 3

По следам 3-х мушкетеров. Часть 3

Из всех героев трилогии Александра Дюма знаменитый гасконец является одним из самых таинственных. По какой-то не известной  причине автор оставил очень мало сведений о своем герое. Путаница начинается уже с местом рождения героя.  В самом начале романа «Три мушкетёра» он сам говорит Атосу, что он «прибыл из Тарба», а Тарб (Tarbes) был и есть городом в исторической провинции Гасконь. С другой стороны, в разговоре с кардиналом гасконец с присущей ему прямотой отвечает «да» на вопрос г-на Ришелье: «Сударь, это вы д’Артаньян из Беарна?», хотя Беарн был в первой половине XVII века самостоятельной провинцией. Подобная чехарда еще не раз встречается в романе. Может д’Артаньян сам хорошенько не знал, откуда он родом?  (Правда мы с вами уже разобрались в этом вопросе. Читайте  «Дневник путешествий по Франции. Часть І. Замок Мавра».).

Такая интрига дает возможность чуть ли не десятку городков на юге Франции близ Пириней назвать его своим земляком. Жители Гаскони называют свою местность «Страна Д’Артаньяна». Однако больше всех считают д’Артаньяна «своим» жители города Оша (Auch).
Да-да, именно город Ош  является административным центром департамента Жер, самого деревенского из французских департаментов, и главным городом исторической области Гасконь.
Невозможно проехать мимо Оша, не посмотрев на статую самого известного мушкетера. Статуя установлена у подножья величественной лестницы, ведущей к башне Арманьяк. Знаменитый гасконец, уперев в бок руку в перчатке, охраняет покой столицы своей родной провинции.
Если у жителей Оша доводы заканчиваются, они выхватывают шпагу. Да-да, именно шпагу, ведь Ош – один из главных центров спортивного фехтования!
Даже Александр Куприн не проехал мимо Оша, и так запечатлил его в своем рассказе. Прошло время, но ничего не изменилось. Не верите. Проверьте сами!  Ах нет, забыла,  памятник  Д’Артаньяну добавился.

Александр Куприн.
ГОРОД ОШ.

Первое впечатление – Могилев на Днепре. Та же длинная, широченная, пыльная улица, обсаженная по бокам старыми, густолиственными, темными вязами. Так же жители идут не по сомнительным тротуарам, а посредине мостовой. Те же маленькие серо-желтые дома и ничтожные лавчонки.
В центре площадь. На дощечках она значится Верденской, но это – непривившаяся новость. Коренные обитатели до сих пор называют ее “Гусиной лапой” (Patte d’oie), потому что от нее пятью радиусами расходятся дороги на Тулузу, Ажен, Миранду, Тарб и в Старый город.
Много автомобилей, принадлежащих окрестным фермерам. Тяжелые грузы возят на быках. Страшно смотреть, какие огромные тяжести влечет, медлительно и в ногу, пара этих прекрасных, могучих животных, белой или светло-палевой масти, похожих на священных Аписов в своих белых попонах с голубыми каемками, в густых разноцветных сетках на массивных рогатых мордах!
Лошади здесь – большей частью серые, выводные из Тарба, как говорят,– с примесью арабской крови. Они малы ростом, но очень стройны, нарядны, горячи и неутомимы в беге. Запряженные в двухколесные лакированные желтые ящики, они мчатся по главной улице (Эльзас – Лоррен, местный Итальянский бульвар) с таким пылким усердием, так  часто – часто цокая копытцами тоненьких прелестных ножек, что вблизи кажется, будто за ними не угнаться призовому американскому рысаку.
Тут любят лошадей и лошадиный спорт. В крошечном Оше, где всего тринадцать тысяч триста жителей, есть свой ипподром, и только вчера я видел стенные афиши, объявляющие о скором открытии скаковых и беговых состязаний.
Все, что в Оше есть замечательного, можно, не торопясь, осмотреть в один день. Прежде всего собор св. Марии с чудесным витражом Арно де Моля и резными из дуба хорами – изумительная работа монахов XVI столетия. Рядом торчит вверх своими семью этажами серо-желтая четырехгранная башня с островерхой коричневой крышей – темница, куда сажали своих врагов и провинившихся вассалов графы д’Арманьяки, наследовавшие князьям Гасконским в начале XI столетия. Есть еще крытый рынок, где по понедельникам торгуют птицей, скотом и овощами, но это также и биржа по закупке и продаже оптом.
Есть музей с портретами де Лавальер, де Монтеспан и де Ментенон кисти Миньяра. Есть в разных местах пять статуй. Все эти достопримечательности находятся в старом, нагорном городе.
Между старым и новым городами, разделяя их, не протекает, а стоит речка Жер с зеленой густой и грязной водой. Вот, кажется, и все.
Я приглядываюсь к жителям Oшa (les Auchescains, как они сами себя называют) вот уже почти месяц, но чувствую, что одно из двух: или мне не удается найти ключа к душе заглохшего древнего города, или ключ этот давно уже потерян.
Я нахожусь в столице Генриха IV, в центре Гаскони; в самом сердце поэтической, воинственной, остроумной, пылкой, славной страны; на родине Монтлюка, Рокелора, Бирона, д’Артаньяна, Сирано де Бержерака и других храбрых, но бедных гасконских кадет, воспетых Саллюстием де Барта, Александром Дюма и Эдмондом Ростаном. Где же хоть отзвук, хоть легкая тень прежней жизни – такой богатой и блестящей? Не съели ли ее, как многое другое, столь прекрасное издали – порох, книгопечатание, революция, железная дорога и готовая пиджачная пара со штатами навыпуск?
Жители Оша степенны, терпеливо-любезны, когда к ним обращаешься с вопросом или за указанием. Никогда не торопятся, скупы на жесты. Есть на всем городе тонкий налет меланхолической задумчивой усталости. Изредка, когда я желаю доброго дня почтенному, пожилому буржуа, я слышу в ответ старомодное и четкое:
– Je vous salue, mon sieur…
Это звучит очень веско: “Я вас приветствую, мой господин”; не хватает только для круглости фразы: “…в моем добром городе Оше”.
Днем очень мало людей на улицах и почти совсем нет их в лавках. Только старые женщины – все в черном, в черных шляпах или косынках – сидят на порогах домов и быстро мелькают вязальными спицами, озирая вскользь каждого прохожего. Но по вечерам, когда спадет жара, посвежеет и потемнеет воздух и зажжется электричество,– на главной улице начинается тоже гулянье взад и вперед молодежи, как это бывает и в Коломне, и в Устюжне, и в Петрозаводске. Девушки одеты по-парижски, черноглазы, с прекрасным цветом лица и очень милы. А на освещенных верандах кафе, под платанами, мужчины солидно тянут свои аперитивы, большей частью – когда-то знаменитый арманьяк, подлинный секрет которого давно утерян.
На верандах редко увидишь канотье или фетровую шляпу. Преобладает баскский берет, туго и крепко облепляющий всю голову, с пипочкой наверху – для снимания перед сном. Этот берет очень низко надвинут на лоб, почти закрывая его, что еще больше подчеркивает внушительность знаменитых гасконских носов. Когда, сидя на веранде, я вижу вокруг себя эти загорелые лица, жесткие черные усы, выразительные глаза, большие серьезные носы и слышу непонятный мне местный говор,– я воображаю себя в садике тифлисского духана.
В маленьких кабачках иногда поют хором и – представьте,– к моему удивлению,– не только на три голоса, но и стройно. До сих пор я привык к тому, что во Франции поют все в унисон и каждый фальшиво. Но уже давно известно, что у южан два пристрастия: музыка и чеснок. Могу свидетельствовать о том, что ошский чеснок обладает особенно острым и сильным ароматом, и когда им благоухают нежные женские уста, слегка затененные прелестным пушком,– это выходит совсем трогательно.
Конечно, я могу ошибиться, но мне кажется, что в этом плоском, скучном, невыразительном, сонном городе нет ни местной кухни, ни национального костюма, ни легенд, ни старых обычаев и танцев.
Память о славном прошлом вся ушла на ту сторону Жера, в Старый город, куда надо подняться или на сто семьдесят пять ступеней так называемой “монументальной” лестницы, или в обход, кривыми горными улицами.
Там, как на блюдечке, стояла когда-то грозная крепость со стонами саженной ширины, с башнями, амбразурами и бойницами, господствуя над всей доступной взору окрестностью. Теперь от этой былой мощи остались лишь молчаливые полуразвалины, кое-где реставрированные, кое-где заслоненные новейшими однообразными домами; желтыми, плоскими, без карнизов и балконов, казарменного типа.
Сверху вниз, путаясь между собою, бегут узкие крутые улочки, носящие странное название “les Pousterles”, а по-итальянски “pusterla”1.
Это слово, видоизменившись, перешло и в современную фортификацию под названием “la poterne”, потерна, что означает подземный ход. Когда-то эти улицы, иные в ширину не больше человеческого размаха, а крутизною круче сорока пяти градусов, крытые и замаскированные, служили ходами сообщений, хранилищами припасов и путями для вылазок. И, несомненно, по этим потернам на головы атакующего врага скатывались огромные камни, лились потоки горячей смолы и расплавленного свинца.
Я заворачиваю вдоль каменного невысокого парапета и еще издали вижу синюю дощечку с надписью: “Старая потерна”. Спуск этой узкой улочки так стремителен и резок, что у меня мутится в голове и слабеют ноги. В то же время я с несомненной ясностью вспоминаю, что когда-то, давным-давно, в позабытом ли с снe или в отдаленной прошлой жизни, я так же стоял на гребне этой кручи, прежде чем спуститься в нее, и что тогда душа моя была вся скомкана и раздавлена тягчайшей болью и злым унынием. Я знаю, что тогда я все-таки сошел вниз, преодолев свои колебания, а теперь… смогу ли?
Но я и теперь пересиливаю минутную робость. Упираясь рукою в стены крошечных серых домиков, цепляясь за подоконники, я медленно сползаю вниз. Мне кажется, оставь я эти каменные опоры – я сейчас же покачусь безудержно, стремглав вниз через голову и боком. А двое детей лет четырех-пяти беззаботно играют посредине улицы!
Так доползаю я до низу. Стоя уже на ровной почве, оглядываюсь назад. Отвесные стены улицы сходятся наверху в одну точку. А выше – зубцы шпиля и жуткая башня крепости. Страшновато.
Да, здесь когда-то жили люди железной воли, великой храбрости, жестокого веселья. Не они ли, украсив французскую историю военными страницами, исчерпали силу народного духа и пламень народной крови. Пусть гасконский крестьянин ест себе на здоровье свою воскресную курицу, но из гасконских городов выветрилась поэзия!

По следам 3-х мушкетеров. Часть 3
5 (100%) 1 vote

Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *







Scroll Up